В глубине заснеженного ночного леса за многими километрами фиолетово-синих сугробов и чёрно-синих еловых лап замерцала золотистая звёздочка - свеча в окошке невеликой бревенчатой избушки. За досчатым столом сидит лисичка, небольшой деревянной ложечкой аккуратно кушает капустный суп.
- А заяц-то где, Лисичка?
- Да, спрятался куда-то...
- А ты зачем сюда пришла, от скуки или с голодухи?
- Со скуки, со скуки... И от голоду...
- Лиса, а может, у тебя тут водка есть?
Стекляшки пенсне на лисьей мордочки поочерёдно сверкнули весёлой усмешкой, огонёк свечи заплясал в такт дрожащим усикам. Такая просто так не спалится!
- Откуда ж у меня? Да и у зайца навряд ли...
- Ну, тогда самовар ставить будем! Где тут у зайца угли?...
За черным ведёрком с углями скрючившись прячется заяц. Уши дёргаются, плечи дрожат, зубы стучат. Ему, наверное, тоже голодно. Зато не скучно.
- Сейчас разведём самовар, попьём чайку! С чаем любой ужин сытнее!
Я вожусь с самоваром, наспех сшитым из обрывков бересты. Да уж, мастер из зайца неважный. Лисичка щурясь сморит, как фиолетовый снег медленно превращается в теплую воду, я достаю с шаткой полки потрёпанную, видавшую виды книжку и начинаю читать вслух содержание единственной уцелевшей страницы:
"
6
Вооруженный тряпкой времен Гомера, я стою на легонькой передвижной
лесенке и в совершеннейшем упоении глотаю книжную пыль.
Внизу Ольга щиплет перчатку цвета крысиных лапок.
-- Нет, Ольга, этого вы не можете от меня требовать!
Она продолжает отдирать с левой руки свою вторую кожу.
-- Итак, вы хотите, чтобы я поделился с прислугой этим ни с чем не
сравнимым наслаждением? Вы хотите, чтобы я позволил моей прислуге раз в
неделю перетирать мои книги? Да?..
-- Именно.
-- Ни за что в жизни! Она и без того получает слишком большое
жалованье.
-- Марфуша!
От волнения я теряю равновесие. Мне приходится, чтобы не упасть,
выпустить из рук тряпку времен Гомера и уцепиться за шкаф. Тряпка несколько
мгновений парит в воздухе, потом плавно опускается на Ольгину шляпу из
жемчужных перышек чайки.
О, ужас, античная реликвия черной чадрой закрывает ей лицо!
Ольга давится пылью, кашляет, чихает.
Со своего "неба" я бормочу какие-то извинения. Все погибло. С земли до
меня доносится:
-- Марфуша!
Входит девушка, вместительная и широкая, как медный таз, в котором мама
варила варенье.
-- Будьте добры, Марфуша, возьмите на себя стирание пыли с книг. У
Владимира Васильевича на это уходит три часа времени, а у вас это займет не
больше двадцати минут.
У меня сжимается сердце.
-- Спускайтесь, Владимир. Мы пойдем гулять.
Спускаюсь.
-- Ваша физиономия татуирована грязью.
Моя физиономия действительно "татуирована грязью".
-- Вам необходимо вымыться. Работает ли в вашем доме водопровод? Иначе
я понапрасну отсчитала шестьдесят четыре ступеньки.
-- Час тому назад водопровод действовал. Но ведь вы знаете, Ольга, что
в революции самое приятное -- ее неожиданности."
Самовар разваливается на части, вода тёмным пятном расползается по земляному полу, разливаясь до порога, я вскидываю взгляд на лисицу, поворачиваю голову в сторону ведра углями, оба спят в неестественно выглядящих но удобных позах. На часах 0 часов - сказочное вневременье. Укладываю зверьков повыше от воды на импровизированную лежанку из стула и табуретки, выхожу из избушки не больно ударяясь головой о низкий косяк и закрываю дверь, скрипом пожелавшую мне спокойной ночи, лёгкой дороги и долгих-долгих лет....
