Твой нежный город.

***

Я люблю комфорт. Люблю комфортные ощущения. Поэтому, попадая в новый город, пытаюсь представить его себе, как некую гостнную комнату. Большую гостиную комнату, асфальтированную для практичности. В ней можно видеть незнакомых людей, но я сразу нахожу в ней своё законное место. Этому научил меня мой родной город. Однажды, когда мне было неуютно где-то в районе улицы Карла Маркса, я придумал для себя этот фокус. Моя гостиная. Да, тут немного замусорено, кое что износилось, но - своё. Отчуждение исчезло навсегда. Очень люблю его. Мой родной город.

И в этом году вернулся к нему снова. Он цветёт. Одуванчики отвоёвывают жизненное пространство у тротуаров. Ломают асфальт. Одуванчики терпеливы и целеустремлённы. За каких-нибудь двадцать лет они умудрились проделать титаническую работу.

Горожане под стать одуванчикам. В самом лучшем смысле этой метафоры. Не дожидаясь и не ища посторонней поддержки, пенсионерки сами из подручных средств вымостили через труднопроходимую лесную зону полукилометровый тротуар к роднику. Развесили на деревьях кормушек для белок и теперь прогуливаются к роднику, кормят белочек и вообще довольны!

Милиция ещё не успела визуально преобразоваться в полицию, но результаты модернизации уже ощутимы. На улицах стало меньше милиции. И уличной преступности стало меньше. Меня подвозил приветливый кавказец, он признался, что ему холодно и скучно. «Нет беспредельщиков, и знаки дорожные все выучил». Я не узнаю мой Петрозаводск девяностых и понимаю кавказца. И я когда-то скучал в Финляндии и учил дорожные знаки. Заодно с языком.

Люди приветливы, общительны, как никогда. Очень вежливы. Даже сигареты стреляют вежливо и не забывают поблагодарить. Я привык к финскому: «Дашь сигарету?»

Какой-то пожилой дядечка подсел ко мне на скамейку, совсем не обидевшись на то, что я его не узнал, запросто начал делиться новостями.

- Дядь Савелия помнишь? В девятиэтажке жил. Помер! Прям на рыбалке зимой. Попросил отвезти на рыбалку, прорубил лунку и ледоруб к валенку привязывает. Садится и шарабан привязывает. Спрашиваю – молчит. Ладно, думаю, посиди, а я чаю в машине попью. Пью чай, смотрю – мужики матерятся, на руках его несут. А снасти за ним на верёвке волочатся. Хозайственный... Ну, что ты совсем не помнишь? Я ж сосед ваш из-за стенки, ты ещё на горшке сидел и кричал: «Бабушка, не переключай телевизор, люблю классическую музыку!»

Сосед, видимо, попытался вспомнить что-нибудь из классики и потянул: «Aрбат, мой арбат...»

Я тоже стал вспоминать. Мне представилась комната с круглой печкой, мы с кузиной играли в куклы и солдатики. Сначала её куклы женились и рожали детей. Затем, ведомые её руками, мои куклы женились и рожали детей. Её куклы говорили: «Назовём доченьку Леночкой». Мои куклы тоже говорили: «Назовём доченьку Леночкой». Я сердился: «Повтор! Зачем моим куклам тоже Леночка? Зачем всё одинаково?» - «Не одинаковое. А так лучше. Они ведь не напоказ. Они хотят лучше для самих себя». - «Нет, будем играть в солдатики!» - «Тогда моя семейка и твоя семейка – это разные страны, и солдатики за них будут друг с другом воевать на войне. Когда твои солдатики будут умирать, они потом родятся у моих кукол, а мои солдатики родятся у твоих кукол и будут там вместе жить...»

- И где сейчас твоя баба? - прервал мои воспоминания сосед.
- Какая баба?
- Ну, ты женился там?
- Бог мой! Я ещё в России женился. В девяносто восьмом.- А-a-a, - разочарованно потянул сосед, - я думал, что ты в Финляндию поехал, чтоб на американке жениться...
- Зачем? - я удивился и подумал о том, что, наверное, он нечаянно раскрывает мне свои собственные несбыточные мечтания.
- Да кто вас разберёт, молодёжь, - ответил сосед грустно.

Так и сидели на скамейке, глядя на озеро, светлеющее от приближения вечера.

- А тут финки ваши приезжали проверять средства на развитие молодёжи. Одна ни бум-бум – профессорша какая-то норвежская, а вторая ничего так. По-русски понимет. Отвозил в церковь – вот вам лютеранская. Они – не надо! И пошли в русскую, а тут у нас отец собрал стол, достал гармонь гармонь. Они с ним сидели - пели песни. Потом говорят: «Дядя Ваня, отвезите нас к озеру!» Я-то легко. Тридцать метров до берега. А им всё диковинно. Любовались. Только не привыкли к собакам. Сдуру покормили одну печенькой, тут все собаки Соломенного к ним сбежались. Еда на халяву! Бегали от них: от собак, от кошек – было смеху!

Сосед дядя Ваня посмеялся, подмигивая и похлапывая себя по коленке, а затем, заглядывая мне в глаза спросил:

- Так что, ты и пива совсем не пьёшь?
- Не пью совсем, - соврал я, - совсем не пью алкоголь.
- Так ты одичаешь. Не пьёшь ничего. Не помнишь ничего. Не понять тебя.

Дядя Ваня недовольно покряхтел и ушёл со скамейки, оставив меня дичать в одиночестве. И я остался, мне было хорошо. У меня отпуск – время сидеть на скамеечке и смотреть на город по другую сторону озёрного залива. Выгнувшийся в улыбке чеширского кота. Mерцающий, хлипкий и родной.